Вино облегчало многое для него. И для меня.
- Почему ты замолчал? Почему не хочешь говорить о Боге, о Пречистой Деве, о духовном мире?
- Я хочу говорить о другой любви, – повторил он. – О любви мужчины и женщины. В этой любви тоже случаются чудеса.
Я сжала его руки. Может быть, ему открыты великие тайны Богини – но о любви он знает столько же, сколько и я. Хоть и объездил весь свет.
И ему придется уплатить предложенную цену – сделать первый шаг. Потому что женщина платит дороже – она отдает себя.
Довольно долго мы сидели так, взявшись за руки. Я видела в его глазах отблеск древних страхов – они присущи истинной любви как испытания, которые должны быть пройдены. Я видела в его глазах, что он помнит и о том, как прошлой ночью я не отдалась ему, и о нашей долгой разлуке, и о годах, проведенных в монастыре, посвященных поискам мира, где ничего подобного не происходит.
Я видела в его глазах, что тысячи раз он представлял себе, как это будет, воображая себе все, что будет окружать нас, все, вплоть до моей прически, до цвета моей одежды. Я хотела сказать ему «да», сказать: «Добро пожаловать», сказать, что сердце мое одолело в этом сражении. Я хотела сказать, как я люблю его, как желаю его в эту минуту.
Однако продолжала молчать. Молчать и словно со стороны, как бывает во сне, наблюдать за его внутренней борьбой. Я видела, что перед ним стоит мое «нет», что его тяготит страх потерять меня, память о резких словах, звучавших в подобные моменты – ибо все мы проходим через это, и никто не сумел доселе обойтись без рубцов и шрамов.
Но вот глаза его заискрились. Я поняла, что он сумел одолеть все эти препоны.
Тогда, высвободив руку, я взяла стакан и поставила его на самый край стола.
- Упадет, – предупредил он.
- Наверняка. Я хочу, чтобы ты его сбросил.
- Разбить стакан?
- Да, разбить стакан. Такое простое на первый взгляд движение – но оно таит в себе столько страхов, и нам никогда не осознать их до конца. Что ж такого в том, чтобы хлопнуть об пол дешевый стакан – ведь каждый из нас столько раз делал это случайно и нечаянно?
- Разбить стакан? – повторил он. – Но зачем?
- Я могла бы пуститься в объяснения, – ответила я. – Но скажу лишь – для того, чтобы он разбился.
- Это нужно тебе?
- Разумеется, не мне.
Он глядел на стакан, стоявший на самом краю стола, и явно опасался, что сейчас стакан свалится.
Это - ритуал, хотелось мне сказать. Это – под запретом. Стаканы нельзя бить с умыслом. Когда мы сидим в ресторане или у себя дома, мы стараемся не ставить стаканы на край стола. Наша Вселенная требует, чтобы мы были осторожны, чтобы стаканы на пол не падали
А разобьем по неловкости и нечаянности – увидим: ничего особенного не произошло. «Не беспокойтесь», – скажет официант, а я ни разу в жизни не видела, чтобы разбитый стакан ставили в счет. Бить стаканы – обычное дело, дело житейское, и никому не причиняет вреда – ни нам, ни ресторану, ни ближнему.
Я толкнула стол. Стакан зашатался, но не упал.
- Осторожно! – воскликнул он.
- Разбей его, – настойчиво повторила я, а про себя подумала:
«Разбей его, соверши этот символический жест. Постарайся понять, что я разбила в себе кое-что гораздо более важное и ценное, чем стакан, – и счастлива. Всмотрись в свою душу, где идет борьба, – и разбей его».
Ибо наши родители научили нас бережно относиться к стаканам и к плоти. Внушили нам, что детские страсти – невозможны, что мы не должны совлекать с избранной стези человека, решившего стать духовным лицом, что людям не дано творить чудеса, и что не следует пускается в путь, если не знаешь, куда приведет он.
Пожалуйста, разбей стакан – и ты снимешь с нас обоих это заклятие, освободишь от настырного стремления все объяснить, от мании делать лишь то, что будет одобрено другие.
- Разбей стакан, – снова произнесла я.
Он пристально взглянул мне в глаза. Потом медленно рука его скользнула по столешнице, дотронулась до стакана – и резко смахнула его на пол.
Звон стекла привлек всеобщее внимание. Вместо того, чтобы вскрикнуть, выбранить себя за неловкость или сделать что-нибудь в том же роде, он молча, с улыбкой смотрел на меня – и я улыбнулась в ответ.
- Ничего страшного! – крикнул нам юный гарсон.
Но он не слышал его. Приподнялся, за волосы притянул к себе мою голову и прильнул губами к губам
И я запустила пальцы ему в волосы, обхватила затылок, впилась губами в его губы, ощущая, как движется у меня во рту его язык. Долго я ждала этого поцелуя, родившегося возле рек нашего детства, когда мы еще не сознавали смысла любви. Поцелуя, будто висевшего в воздухе в пору нашего взросления, странствовавшего по свету вслед за воспоминанием о ладанке, прятавшегося за стопками книг, которые имели благую цель подготовить меня к конкурсу. Столько раз исчезал он, этот поцелуй, столько раз пропадал – и вот наконец мы обрели его. В нем – хоть и длился он минуту – таились долгие годы исканий, разочарований, несбыточных мечтаний.
Я ответила на поцелуй. Должно быть, немногочисленные посетители бара смотрели на нас и думали, что ничего необычного не происходит – люди целуются. Откуда им было знать, что в этот миг поцелуй стал итогом и суммой всех прожитых мною дней, всей жизни его и любого человека, который ждет свой путь под солнцем, ищет его и о нем мечтает.
В этот поцелуй вплавились все радостные мгновения моей жизни.
|
