|
В старинной легенде рассказывается, что некий город, стоявший в Пиренейских горах, был истинным оплотом бродяг, контрабандистов и беглых. Араб по имени Ахав, который прежде был хуже всех прочих разбойников, а ныне благодаря местному монаху Савэну отошел от преступной деятельности. И вот он решил, что дальше так продолжаться не может.
Люди по-прежнему боялись его, но он не хотел пользоваться своей грозной славой, чтобы исполнить свое намерение, а добром не получалось: он уже попробовал и убедился, что люди путают доброту со слабостью и тотчас начинают сомневаться в его могуществе.
И тогда он позвал нескольких плотников из соседней деревни, вручил им чертеж и велел выстроить нечто на том месте, где ныне высится крест. Целых десять десять дней с утра до вечера, не покладая рук, работали они – пилили, строгали, рубили, сколачивали.
На одиннадцатый день посреди площади вознеслась огромная головоломка, закрытая полотном. Ахав созвал всех жителей на торжественное открытие монумента.
И, когда все собрались, молча, не произнося никаких речей, сдернул покрывало.
Взглядам присутствующих открылась… виселица.
Новенькая, свежесколоченная, покрытая воском, чтобы могла простоять долго и не бояться непогоды. Ахав же, воспользовавшись таким стечением народа, прочитал вслух законы, которые защищали земледельцев, поощряли скотоводов, обещали щедрые награды тем, кто откроет в крае новое торговое дело или мастерскую. И добавил, что всем отныне придется трудиться честно или убираться в другой город. Ни разу при этом не упомянул он о «монументе», вознесшемся на площади – Ахав не относился к числу тех, кто верит в действенность угроз.
По окончании торжества люди разбились на несколько групп: большинство горожан склонялось к мысли, что святой человек Савен обманул Ахава, и утратил былой разбойник прежнее могущество, так что лучше вообще убить его. И в последующие дни немало было построено планов насчет того, как бы получше исполнить это намерение. Однако виселица продолжала торчать у всех перед глазами, и каждый спрашивал себя: а зачем она тут? Не для того ли поставлена, чтобы казнить тех, кто не будет повиноваться новым законам? И хотелось бы знать, кто станет союзником Ахава, а кто – нет? И нет ли среди нас соглядатаев и доносчиков?
Виселица смотрела на людей, люди – на виселицу. И мало-помалу прежний задор и отвага сменились страхом, ибо всем была памятно зловещее прошлое Ахава, и все знали, сколь он неумолим в своих решениях. Кое-кто покинул город, другие решили попробовать свои силы в новых занятиях – торговле, хлебопашестве и скотоводстве – прежде всего потому, что идти им было некуда, но также и благодаря нависавшей над головой тенью виселицы. Прошло время – и город преобразился, сделался самым крупным во всем крае торговым центром, начал экспортировать наилучшую шерсть и самое отборное, наивысшего качества зерно.
А виселица простояла на площади целых десять лет. Дереву ничего не делалось, а веревку время от времени заменяли новой. Однако она не пригодилась ни разу. И Ахав ни разу даже не упомянул о ней. Одного ее образа хватило, чтобы превратить отвагу в страх, уверенность – в сомнение, дерзкие замыслы – в боязливый шепот. На одиннадцатый год, убедившись, что в городе отныне правит закон, Ахав приказал разобрать ее, а на том месте, где стояло орудие казни, – поставить крест.
Казандзакис и Бог.
Всю свою жизнь греческий писатель Никос Казандзакис («Зорба, «Последнее искушение Христа») был человеком весьма последовательным. Он, хоть и затрагивал религиозные темы в своих книгах – например, в превосходном жизнеописании Франциска Ассизского – всегда считал себя убежденным атеистом. Но именно этот убежденный атеист дал лучшее определение Бога из всех, что я знаю:
«Мы с тревогой всматриваемся в высшую точку той силовой спирали, которой управляется Вселенная. Мы называем ее Богом. Можем назвать иначе – Бездна, Тайна, Абсолютная Тьма, Абсолютный Свет, Материя, Дух, Верховное Упование, Высшее Отчаянье, Безмолвие. Но все же мы называем ее Богом, потому что только от этого имени – по непостижимым причинам – вздрагивает наше сердце. И нет никаких сомнений в том, что эта дрожь совершенно необходима, чтобы допустить контакт с самыми основополагающими человеческими эмоциями, которые всегда пребудут вне какого бы то ни было логического объяснения.
Бен-Абуйах и ученичество
Раввин Бен-Абуйах любил повторять:
«Те из нас, кто открыт восприятию уроков жизни, кто не гнушается предрассудками, подобны чистому листу бумаги, на котором Бог выводит свои слова».
«Те из нас, кто постоянно взирает на мир с предубеждением и цинизмом, подобны исписанному листу бумаги, где не уместится уже ни одного слова».
«Не заботься о том, что ты уже знаешь, или тем, что тебе пока неведомо. Не думай ни о прошлом, ни о грядущем, лишь дай рукам Господа ежедневно дивить тебя настоящим».
|
